пример 1

Мечник, кажется, не привык к ощущению нужности — да и вряд ли об этом задумываешься, когда практически всё время сознание находится в дурмане безумия, в запахе крови и привкусе меди; он всё ещё был насторожен, но, пожалуй, если бы его хотели прикончить, он был бы только рад: возможно, тогда хриплый голос Шуху, подозрительно похожий на его собственный, замолк бы навсегда. Ах, было бы славно.

Он оскалился, не зная, от чего точно — была это боль или звериное желание зарычать, укусить, убежать, мечник не знал. Знал лишь, что гул в голове становился невыносимым, и от него, будь он физическим, наверняка могла бы пойти кровь из ушей. Лучше бы, конечно, Цзинлю его убила — подох бы как бешеная псина, которую впору скорее пристрелить из милосердия, а не отпускать на волю.

( Приторный запах ликорисов становится сильнее. )

Ещё мгновение. Остатками сознания мужчина сдерживает себя — всё ещё обнимает клинок, прижимая его к себе как старого друга, который может даровать ему покой, — но уже ощущает, как по телу проходит дрожь, как перед глазами постепенно появляется всё более яркая красная пелена.

Беги.
Убей.
УБЕЙ.

Его рот начинает искажаться, приобретая черты одновременно оскала, и хищной ухмылки. Бешеная тварь, если немного расслабить поводок; безумец, которого удовлетворит только очередной звук чавкания плоти [не его] под металлом клинка.

УБЕЙ.
ВЫРВИ ЕЁ СЕРДЦЕ.
СЕЙЧАС ЖЕ.
Ороси очередным ручейком крови землю, вскорми её чужой жизнью, чего же ты ждёшь?

Мечник едва успевает сделать полшага вперёд, но вдруг рука замерла, уже напрягшаяся, чтобы нанести беспорядочный секущий удар "Осколком". Словно его тело было обвито канатами, напрягшимися, как только взгляд этой женщины начал мутнеть, как только её спокойный шаг показался ему выстрелом на фоне стучащего в голове безумия и жажды.

Гул постепенно угасал, и голос прозвучал чётко и ясно.

«Послушай, Блэйдик.»

И он слушал. Он не мог её не слушать.

— Ты... сумасшедшая, — хрипло выдавил из себя мужчина, нехотя опуская клинок. Казалось, что его мышцы вдруг сковало судорогой, — Безумная...

Впрочем, кто бы говорил, правда?
Она проводит пальцами по лезвию меча, и, как ему казалось, так, чтобы остро заточенный клинок не порезал её изящные пальцы. Такими бы играть на скрипке, а не приручать чудовищ, как вскользь подумал бывший герой и нынешний грешник.

— Жизнь без цели и смысла — всё равно что смерть, — безрадостный смех срывается с сухих губ, похожий на скрип ржавых петель; от него саднит глотку и ощущается привкус меди на языке, словно по гортани провели металлическим ёршиком, — Поэтому я хотел бы ощутить настоящую смерть.

пример 2

Они вернулись под сени родной Агатовой планеты.

Они вернулись, приняв улыбки и заверения, что они в безопасности.

Ослеплённый спокойствием Дирмед не заметил кинжала, что прячет за спиной Ангуин, и приготовленный специально для него.

* * *

Охота на чудовищ, порождённых Стеллароном, благородное дело; Дирмед в седле держался прекрасно, в своих серебряных доспехах Рыцаря Красоты, походя на сошедшего с картины благородного воина; сокол уже отправился за добычей, а сам Дирмед весело, но со смущением и благоговением обсуждал свою любовь к прекрасной Изольде.
Её отец, Ангуин, улыбался ему.

Все улыбались, словно ничего не предвещало грядущего вероломства.

Их процессия удалилась подальше от любопытных глаз; Дирмед за бодрой беседой не замечал, что спутников становилось всё меньше, что в телах оставшихся становилось больше напряжения — он был погружён в негу принятия, в ложное ощущение спокойствия.

Дирмед не заметил, как Ангуин оказался за его спиной.

Первое, что почувствовал рыцарь, словно в замедленной съёмке — грубый толчок, скрежет металла о кости рёбер, чавкающий звук разрываемой плоти. Потом — резкий жар, кровь начинала течь сильнее, стекая по прошедшему сквозь него древку копья — покрытому кровью, чьи густые капли, красные, смешанные с чёрным ядом, срывались вниз, на землю. На его лице застыло удивление, а вместо вопросов, возникших в его голове быстрее, чем он успел их осознать, вырывались булькающие звуки где-то в горле.

Мир покачнулся и рухнул в мгновение ока.

Жар сменяется холодом, рот наполняется привкусом тёплого, вязкого металла; лошадь под седоком вскочила на дыбы, и Дирмед падает — ему казалось, что это мгновение продлилось целую вечность, — пока тело не рухнуло в грязь, грохоча доспехами.

Заговорщики, заметив, что его глаза, закатившись, невидяще застыли, а часть сосудов на лице почернели от яда, бросились прочь, оставляя его под каплями дождя — возможно, чтобы те смыли следы совершённого ими вероломного преступления.

"Ненавижу."

Он был настолько потрясён случившимся, тем, как было предано его доверие, что Дирмед ощутил почти физическую тошноту. Время, пока его жизнь утекала из тела с каждой каплей крови, тянулось бесконечно долго для него — и всего мгновение там, за пределами его собственного сознания, — и рыцарь осознавал многое.

Он тонет.

Сознание захлёбывается в густой чёрной воде — но, в состоянии, похожем на смесь ужаса и невольного благоговения, поднимая мысленный взор в предсмерной агонии, Дирмед видит белую кайму, обрамляющую идеально чёрный круг, отражающийся в чёрно-белых водах. Он слышал об этом в своих странствиях — о Тени IX, — и отчего-то после взгляда на горизонт бытия ему стало почти легче. Почти спокойно, до полной депривации.

Все идеалы, в которые он верил, бессмысленны.

Какой в них смысл, если те, кто следуют пути Красоты, могут совершать столь мерзкие вещи как предательство, улыбаясь в лицо, уверяя, что им нечего опасаться? Если бы его вызвали на дуэль, это было бы хотя бы не столь обидно... и хотя бы честно.

... Честь.

В ней нет никакого смысла.

Бессмысленность.

Бессмысленность.

Бессмысленность...

Ему показалось, что время для него застыло. Кровь всё ещё текла, но, казалось, он застыл в этом мгновении. Дирмед вдруг осознаёт — он всё ещё жив. Мышцы спазматически затвердели, но он всё ещё мог двигаться ломанными, лишёнными прежней грации движениями.
Скользя по грязи латными перчатками, он поднимается с земли и пустым взглядом смотрит на пятно из красного и чёрного, а пальцы ощупывают края раны. Ему даже не было больно.

Шатаясь, он идёт прочь, куда глядят глаза, не заметив, что под влиянием Тени Небытия его сияющие, прекрасные серебряные доспехи почернели.

Он уходит в глубины поражённого Стеллароном леса совершенно бесцельно — а может, хотел сгинуть так, как хотел сам, а не от чужой предательской руки.

пример 3

— Я уже отметила, что искренность для меня важнее всего, — улыбка на лице Аглаи была едва заметной, но всё ещё смягчала её равнодушное, классически красивое лицо; она делала её черты мягче, пусть и эмоции у неё были не столь выразительны, как многие сотни лет назад, когда она ещё была озорной девчушкой, взбиравшейся на вершину божественного тела Керкес; когда её взгляд невольно перешёл к дереву, эти моменты всплыли в её памяти, вот только не откликнулись ничем, кроме горькой пустоты. Словно это были уже не её воспоминания и чувства, потерю которых она поначалу оплакивала по ночам. Лишь позже пришло осознание: она не способна проявить жалость даже к самой себе, не говоря уже о других, — Но если уж боитесь за мою репутацию, то сразу скажу: быть может, в богохульстве, по скромному мнению Сената Охемы, мы окажемся на равных, ведь для них путешествие Преследующих Пламя — в корне святотатственно.

Портниха шла медленно, ощутив (увидев), что Анаксагор ненадолго замешкался; она не надеялась сломить его броню и не была намерена тащить в Преследующие Пламя насильно — ведь подчас недобровольный союзник может стать опаснее самого злейшего врага. Но, возможно, что он услышит — не слухи о держащем всё под контролем деспоте, или всевидящем тиране, а слова человека, который действительно стремится к тому, что считает лучшим из возможных исходов для Амфореуса.

Услышав слова о цезаре, Аглая остановилась, и, если бы выражение её лица могло быть чуть более живым, возможно, её эмоции можно было истолковать как тоску или горечь. Она помнила тот последний урок, недоигранную шахматную партию и то, как поначалу ей было страшно совершать ошибки — ведь от них могли пострадать люди. Со временем пришлось мириться с тяжёлыми решениями, и пытаться сохранить в себе хотя бы угольки человечности любой ценой. А ведь Аглая всегда считала, что править — не её удел и не та роль, что она могла бы исполнить идеально.

Проклятье, этот надменный учёный, казалось, словно нарочно бил её в самые уязвимые места — как если бы пытался растормошить ещё тлеющий огонёк человечности кочергой.

Вдох. Выдох.

Золотая нить вновь безмятежно спокойна, а на мгновение всколыхнувшиеся эмоции вдруг стали ощущаться чуждо, как если бы воспоминания не принадлежали ей. Аглая сентиментально оставила с тех времён шахматную доску с недоигранной партией и слова о том, что она должна справиться.

Тогда, переняв эстафету, Аглая имела мечты, надежды, стремления. Вот только её желания тогда не спросили — долг превыше всего, и надо ли говорить, что свои собственные желания пришлось оставить позади?
Сейчас она лишь может пытаться найти тех, кто продолжит дело первого путешествия Преследующих Пламя, в соответствии с пророчествами: слишком уж много времени она взяла взаймы у титанов Судьбы, и наверняка титаны взыщут с неё с процентами.

— Действие напролом и привело к тому, что цезарь... больше не смогла продолжать путь, — портниха упорно избегала формулировок, обозначавших гибель полубогини Правосудия, вероятно, из-за испытываемой тоски и досады. У неё нет преемника, чтобы иметь право на ошибку; у неё нет ничего, кроме упёртости и умения ждать. Да, у Аглаи не было всего времени мира, однако она не собиралась раскрывать свой замысел раньше необходимого; возможно, думала с иронией портниха, она богохульница не хуже своего собеседника — ведь только безумец, наверное, будет пытаться даровать всем тело, которое не тронет Чёрное течение. Даже если в итоге все нимфы в нём замрут, как насекомые в янтаре, до скончания времён.

Должно быть, это похоже на препарирование божественных творений с нежностью и любовью к ним.

Она сама давно корила себя за вынужденное бездействие, но полагалась на пророчества, в которых Святая Дева Янусополиса предрекала явление оставшихся героев. Покуда путь виден ясно, у них есть шанс — так считала и Аглая, хотя и давно полагала: она не увидит конца этого путешествия, как ни иронично.

— Если угодно, можно считать меня малодушной — это, пожалуй, недалеко от правды, — Аглая сложила руки на груди, и отвела одну в сторону почти с небрежностью. Она потеряла достаточно, чтобы беречь то, что осталось; она хотела как можно меньше успокаивать себя тем, что путь Преследующих Пламя — это путь бесконечных потерь, на котором жизнь ничего не стоит. Она всё ещё помнит, как ощущаются отголоски боли в сердце при каждом "до завтра!" от Трибиос. Она помнит недоигранную шахматную партию. Она помнит затихающую в морской пучине песню.

Она натягивает на лицо безупречную, едва заметную улыбку, но в глазах — слепая пустота.

— Законы ксении, должно быть, обременительны для мудреца Рощи, — усмехнулась Аглая, — Но если Вы так интересуетесь моим расписанием, так и быть — вышлю в качестве ответного дара за рукопись "Антикеркес". Жаль, что, скорее всего, это будет невероятно скучное чтиво, там даже на молитвы не так много времени выделяется.