— От падшей славы Пафаса бежали они, — натянутые струны дрожали под его рассеянными пальцами, как дрожали крошащиеся под тяжестью черного течения колоннады его родины; там, где раньше божественное благословение Романтики густыми каплями стекало по гипсовым статуям и храмовым фасадам, как нектар по краю ритуальных чаш; там, где Её присутствие по-матерински ласкало алтари и мостовые, золотыми нитями огибало миртовые венки и яблоневые сады, Пафас, цветущий в котловине у Кирфийских гор и со стороны напоминавший чашу с медом, теперь истекал дегтем. Шестой день течение переваривало все, что принадлежало Нирею, и его прошлое, его настоящее утекало прямо сквозь его пальцы. — Ослепленные обещанием города-на-горе.
Почитатели Танатос не преминули похвастаться тем, что только смерть справедлива, но, поджимая губы и выдавливая из себя строки, призванные хотя бы немного успокоить чувства, растекающиеся внутри, как масляные круги по воде, Нирей не мог найти в происходящем решительно никакой справедливости. О, Мнестия, справедливость? Ну и вздор! Словно капризная девица из старых притч, которые ему в назидание преподавал отец, смерть жадно тянула свои руки ко всему, что Нирей считал своим. Но с того самого момента, как он впервые в жизни оставил Пафас, методично переплавляющий в своем оскверненном горниле все приложенные усилия и жертвы, он не проронил ни единой слезы сожаления, в отличие от непрестанно стенающих после часа занавеса соотечественников. Вся влага внутри, включая, казалось, драгоценную кровь, просто напросто выкипала от бессильной злости.
Управляющая при храме, Пейфа, суетилась у каравана, снаряженного скарбом, которые прочим беженцам удалось сообща вытащить из полиса, сворачивающегося, словно пергамент с музыкой, брошенный в керамическую печь. Она раздавала распоряжения, пока Нирей стоял в стороне, опершись на ствол погибающего оливкового дерева и отправлял свой взгляд блуждать по заострившимся линиям плеч собравшихся по другую сторону ночлежки, скатываться вдоль оборванных краев бедняцких хитонов, вымаранных дорожной пылью, цепляться за оловянные фибулы, путаться в узловатых, обезображенных трудом пальцах; кроме злости он испытывал, ко всему прочему, глубочайшую скуку. Их страдания были уродливы. Их боль была вульгарной. Их общая трагедия была великолепной фреской, ныне испорченной неумелыми мазками тайком замысливших недоброе подмастерьев: все они шли в Охему за спасением, в то время как с каждым пересеченным рубежом, ведомый золотыми нитями, Нирей ощущал, как будто сам отправляется не иначе как в изгнание.
— Ослепленные обещанием... Или лучше — закланные на жертвенниках слепой веры? Кажется, здесь стоит взять октавой выше, не находите? — с таким выражением, будто ему действительно было важно мнение его единственного слушателя, Нирей улыбнулся и повернулся к наспех сооруженному из камней кострищу.
— Ты когда нибудь заткнешься? — поинтересовался в ответ занятый освежеванием кроличьей туши Агафон, полностью не поворачивая головы. — Шесть дней мы топчем тело Геориоса, и одному ему известно, сколько лиг нам остается до Охемы. Ты водишь нас кругами, бормоча сказки про золотые нити, а сам только и делаешь, что стишки сочиняешь. Самому не тошно?
— Мне жаль, что я не вижу у вас в руках карты. — Нирей прищурился, удостоверившись прежде, что их дружескую беседу никто не слышит. — Не звезды, а я приведу нас в Священный город. Неужели у вас на примете есть кандидаты лучше?
Смешно.
— Вы не подумайте, кто я такой, чтобы не уступить, если вы сейчас же вскроете себе жилы, и я увижу жидкое золото.
Поддев носком острый булыжник, лениво обрастающий мхом возле их стоянки, Нирей приглашающие пнул его в сторону расположившегося на собственном плаще спутника. Тот, одарив его уничижительным взглядом (как неблагодарно!), отвернулся к догорающему кострищу. Так Нирей и думал.

Золотая нить, власть которой он почувствовал — и мстительно проигнорировал — еще за несколько дней до трагедии теперь всегда звенела поблизости, и каждый раз, когда Нирей украдкой собирался коснуться ее, чтобы проверить, насколько чистый звук сможет из нее извлечь, та вероломно рассыпались прямо под его пальцами. Подарок? Насмешка? Вероятно, ничего из этого, но, пожалуй, ему просто хотелось напомнить ткачихе о себе.

В пору его юности эта женщина нисходила до Пафаса. Когда апельсин и смоковница цвели наперегонки с шумными празднованиями в честь покровительницы города, который, привечая Золотого Ткача на ее родине, превращался в большой жертвенник перед возлиянием. Нирей мог только томиться в собственной зависти, как агнец в своей крови, сметая надоедливые лепестки со ступеней своей небольшой святыни. Но внутри, внутри сердце гудело осиным гнездом, застрявшим в нелепо растянутых под ребрами ветвях золотых жил. Казалось, стоит ему открыть рот, чтобы призвать глиняную статую к ответу, вместо молитвы с губ сорвутся осы, а она засмеется над ним и его глупостью. Но что было лучше, терпеть зуд или дать яду волю? Тогда Нирей считал недопустимым ни то, ни другое, а потому в тот день в город так и не спустился.

Он не знал ткачиху, но она — порождение тревоги? усталости? — часто снилась ему теперь, вне Пафаса, безликой золотой вспышкой штопая поверх полотнища его и без того беспокойных сновидений. В каких-то — набрасывала на него ярмо, в каких-то — он на удивление легко пожирал ее, и ядро пламени Мнестии стекало с его изуродованных безвкусной позолотой губ яблочным соком, тягучим, словно мед, жаром оседая в районе его собственного сердца. А может, желудка. А может, и того ниже. Опустошенный, он просыпался, а через ночь или две наваждение приходило снова.

Когда они добрались до городских стен на седьмой день, Нирей узнал ее, вышедшую им на встречу, без труда. Разворошенный коротким взглядом в ее недвижимые зрачки, похожие больше не на глаза полубогини, а на два идеально очерченных каменных диска с правилами поведения, которые развешивали на фризах у капищ, в груди снова утробно заклокотал улей. Готов ли он был к этой встрече?

Безусловно, страдание ему шло, как знатной охемской девице идет новое украшение или атласный плащ со знаменитой золотой отстрочкой (и ему, конечно, казалось, что лоскуты, на которые порвали его привычную жизнь, тоже таковой отличались). Чтобы удостовериться в этом, при каждой возможности он ловил отражения своего заметно заострившегося лица в медных блюдах, на которые некоторые сказочно наивные или попросту глупые соотечественники решили потратить место в обозе. Эта женщина, ослепительный образ которой выжигал на сетчатке не иначе как дыры из тоски, бессмысленной ярости и голода — кажется, он не ел с самого часа зари, что было на него совершенно не похоже — была последней, перед кем Нирею хотелось бы выказывать все благодушие и расплываться в расположении, но, как говорили дома, если Геориос дает тебе кислые яблоки, он ожидает, что ты положишь их в силок и заколешь лань, что будет иметь неосторожность ими заинтересоваться. Нирей вспомнил свои сны и вполне искренне улыбнулся, наметив поклон гораздо выше того, что полагалось приличием; мысленно ему пришлось решить, что подобная выходка может сойти ему с рук всего лишь еще несколько раз; затем следует действительно выучить охемский этикет, если он не желает производить впечатление жалкого провинциала, какими половину прибывших с ним пафасцев буду считать до того, как черное течение проглотит Охему, не пережевывая. Мысль об этом вызывала не то раздражение, не то легкую тошноту. Что если на местных богослужениях принято подавать не ячменную кашу с медом и оливой, а какой-нибудь совершенно безвкусный грушевый, или, не дай Золотой Кокон, гранатовый нектар?

— Госпожа консул? — разумеется, сомнений в том, кто стояла перед ним возникнуть не могло, — легенды о достойной небесных эмпирей красоте (он умоляет!) избранной (воровки) полубогини Романтики достигают даже таких отдаленных полисов, как Пафас — но Нирей не отказал себе в возможности медленно и с нажимом произнести этот титул, разбивая его едва ли не по слогам — пусть госпожа собирает, если угодно. Отрывистые движения языка, ударившегося в конце о ряд передних зубов, отдавали во рту такой горечью, как будто он вынужден был проглотить охапку миртовых стеблей. — Мы не представлены. Моё имя Нирей.

— Добрый… Не могу определить час, голова кругом — в конце концов, ради этой встречи мы проделали нелегкий путь. — тоном глубоким и немного шероховатым, как эхо надтреснутой амфоры, на дне которой плескалось щедро разбавленное вызовом очарование, произнес Нирей, не особо утруждаясь тем, чтобы придать лицу приличествующее статусу собеседницы выражение, — Прекрасные нити, госпожа, они вели меня от самого Пафаса. Жрецы говорят, что сила Мнестии — это ваши глаза и уши. Скажите, вы видите, как мой, — то есть, наш —- полис умирает?

Он по-птичьи склонил голову к левому плечу и вопросительно изогнул бровь.