всё, что вечным я считала подошло к концу.
я смотрю в глаза печали, как в глаза отцу.
ELORA LAVALLIER (NEE FARLIGHT)
ЭЛОРА ЛАВАЛЛЬЕР (В ДЕВ. ФАРЛАЙТ)
- - - - - - - - - - - - - - - -
Emily Carey
ДАТА РОЖДЕНИЯ20 лет; 12.09.1338.
И ЖИТЕЛЬСТВАСен-Жерве, Валония / Солестра, Валония.
РОД ДЕЯТЕЛЬНОСТИВдовствующая королева-мать.
Человек.
Святая Церковь Откровения.
Валония.
❛❛
Regin Farlight // Регис Фарлайт - герцог Ардез и член Совета Валони; отец; жив.
Penelope Farlight // Пенелопа Фарлайт - герцогиня Ардез; матушка; жива.
Claudas Farlight // Клодас Фарлайт - наследник герцога Ардез; брат-близнец; жив.
Lisia Farlight //Лисия Фарлайт - младшая сестра; жива.Franciscus Lavallier // Франциск Лавалльер - почивший король; свёкр; мёртв.
Marianne Lavallier // Марианна Лавалльер - вдовствующая королева мать; свекровь; жива.
Kael III Lavallier // Каэль III Лавалльер - почивший король; супруг; мёртв.
Leo and Layo Lavallier // Лео и Лайо Лавалльер - наследные принцы Валонии; сыновья-близнецы; живы.
Lorent Lavallier // Лорент Лавалльер - принц крови Валонии, регент, представитель короны в Совете и дипломат; деверь; жив.
Mirelle Lavallier (nee D'Albion) // Мирелла Лавалльер (в дев. Д'Альбион) - супруга принца Лорента, дочь канцлера; невестка; жива.
Leticia Lavallier // Летиция Лавалльер - принцесса крови Валонии; племянница по мужу; жива.
Adrias Lavallier // Адриас Лавалльер - принц кровь Валонии; деверь; жив.- - - - - - - - - - - - - - - -
● Элора — летнее дитя, тёплая и лучистая, обожающая быть в центре внимания, но знающая своё место. Оно за спиной мужчин. Сперва у отца, а однажды за мужем, да братом-близнецом, будущим герцогом Ардеза. Эту истину принимает без нареканий и лишь с одним смириться не может. Элора Клодаса действительно любит, но всерьёз не может воспринимать того с кем девять месяцев утробу делила. Во всём с близнецом соревнуется: Клодас не подготовился к занятиями? Зато она назубок всё заучила, не совсем поняла, но заучила; Клодас сбежал в сад на поиски сокровищ? Она смиренно вышивает, лишь от зависти сжимает пяльцы слишком сильно. Элора бунтует так складно, словно по нотам, что никто и не замечает её протест.● Всё кружится и кружится, никак замереть не может, тем самым мешая портнихе снимать мерки. Элора знает, сейчас ей особенно важно держаться с достоинством, ведь ей оказали великую честь, обручив с королём. В её мыслях нет беспокойств, она не думает, какой характер у короля Каэля и будет ли он к ней добр. Что обязанности, которые на неё лягут куда тяжелее, чем выбор, кому же из рыцарей повязать платок на турнирное копьё. Элора держится величаво и с юношеским тщеславием предвкушает, как низко однажды брат будет кланяться, ведь он будет лишь герцогом, а она королевой всей Валонии.
● Матушка не раз напоминала, доверять можно лишь родной семье, но Элоре и без этих увещеваний вскоре при дворе становится так солоно, что приторно сладкие речи придворных лишь усугубляют это чувство. Она учится меньше говорить и больше слушать, замечать детали и с тоской вспоминает детские «интриги» ардезкого двора, которые они с кузинами плели. В королевском замке всё иначе и чем больше Элоре становится тошно от чужой подлости, тем больше её тянет к искусству, бардам и празднованиям. Вскоре она узнаёт, козни можно плести и во время танцев, но даже это, да огромный живот, не способны отвадить Элору от любимого занятия.
● Каэль может хороший король и человек, но оставаясь наедине они с Элорой не могут делать вид, что между ними нет пропасти: что он считает молодую супругу за равную; что она может иметь хоть какое-то влияние на зрелого мужчину. Элора не грезила о страсти в браке, не совсем она наивное дитя, но в холодно-спокойном голосе супруга ей постоянно чудятся менторские нотки, отчего так и хочется взбрыкнуть. Ведь учителя вечно нравоучали всех вокруг, а к ней были добры, как к послушной ученице... Элора не вспыхивает и однажды признаёт, ей есть чему научиться у супруга. Много читает, начинает вести активную переписку с учёными и философами. Не знает, сможет ли однажды искренне встать на сторону Каэля, будет ли она у них общей, но Элора пытается его понять. И пока ей достаточно того, что он не желает ей зла.
● Её то медленно заставляют ходить по покоям, то раскачивают на одеяле или с силой давят на живот. Элора кричит так громко, что наверняка слышно даже в Сен-Жерве, но матушка не является, что бы утереть горячие слёзы дочери. Почти двое суток в родильных муках проходят, на свет появляются сыновья-близнецы, которых Элора едва может удержать на дрожащих от слабости руках. В её голову лезут мысли дурные и грешные о том, что если Свет будет милостив, то ей больше никогда не придётся «воевать» на кровавом ложе. Никакая корона этого не стоит.
● Когда похищают Лайо пустеет не просто колыбель, внутри Элоры пустòта образуется, которая быстро страхом переполняется. В её покоях гаснут краски и стихают звонкие голоса фрейлин, королева жаждет тишины, возможности расслышать голос материнского сердца. Оно ведь должно подсказать, если Лайо станет плохо... а если уже стало и она не почувствовала? Что же она за мать тогда такая?! Элора прижимает к себе Лео и практически не спускает того с рук. Зорко за нянюшками наблюдает, когда те купают или переодевают маленького принца. Прогоняет кормилицу, хотя где это видано, что бы королева опускалась до кормления. Элора поёт ардезкие колыбельные, да шепчет «спите спокойно, мои львята», словно младенцев всё ещё двое. Самозабвенно взывает не только к Свету, но сердцу кормилицы, которую обязательно должны были приставить к Лайо. Элора молится, что бы у той нашлось достаточно доброты к невинному дитя.
● «Я обязательно его найду» - Каэль словно отдаёт приказ успокоиться, но Элора ведь не солдат, а его жена, королева и снедаемая страхами мать. Она чувствует себя такой противоречивой: порой хочет напроситься на чужую ласку, ей ведь много не нужно, хватит пары успокаивающе-ласковых слов от скупого на чувства супруга; порой же видеть его не желает, грезит, что бы он позабыл дорогу в её покои. Лишь в одном Элора уверена, с каждым месяцем где-то там, глубокого в её сердце зарождается злость на Каэля. Что он за король такой, раз не смог уберечь родного сына?!
● Элора отсылает прочь фрейлин, цветастых ардезских «пташек» приехавших с ней ко двору, а вместо них набирает блеклых «мышей». Королева не боится одиночества и остаться без тех, кому можно хоть немного доверять, её терзают совсем другие страхи. Она опасается услышать от супруга, что им нужен ещё один сын — словно Лайо больше не в счёт — но и чернявых бастардов Элора при дворе не потерпит. Поэтому хотя бы её фрейлины не должны сиять ярче, чем меркнущая королева.
● Пускай и Лавальер, но навсегда Фарлайт. Именно поэтому в суматохе Элоре следовало отыскать кого-то из родни, она же вместо этого вцепляется в принца Лорента. А после же сжимает ледяные пальцы умирающего супруга, пытаясь их отогреть. Впадает в странное оцепенение, не верит в произошедшее, ведь этого просто не могло произойти с её супругом-королём, он не мог упасть с лошади. Только не он... доверяет ли Элора Лоренту, которого Каэль назначает регентом? Доверие давно превратилось в отнятую у неё роскошь. Но она очень хочет верит ему, одному из немногих, кто не осыпает её пустыми словами и обещаниями.
● «Они все делают недостаточно!» - новая навязчивая мысль засевшая в голове Элоры. Она не верит родной семье, что отец с братом сумеют защитить их с Лео, да помогут отыскать Лайо. Медленно разочаровывается в Лоренте, который не спешит короновать племянника. Элора может верить лишь в себя, но что она, женщина, вообще может сделать? От горя совсем исхудала, пища в ней не задерживается, ещё немного и её вовсе могут отослать от двора «поправлять здоровье».
● Однажды утром едва не падает от головокружения, но фрейлины успевают подхватить свою госпожу. На губах Элоры тень улыбки, шепчет, мол всё, как в прошлый раз... она не знает, правда ли носит дитя от Каэля или это всё слабость тела, но очень постарается убедить в этом весь двор, хотя бы на пару недель. Элоре нужно время, что бы вновь довериться кому-то из мужчин или наконец-то уверовать в себя.
- - -
● Хорошо образована и начитана, особенно интересуется гуманитарными и естественными науками.
● С юности пишет стихи, с удовольствием декларирует свои и слушает чужие.
● Умеет играть на лютне и арфе, но не особо любит.
● Прекрасно поёт, но ещё лучше танцует.
● Хорошо запоминает на слух.
● Свободно чувствует себя в рамках придворного этикета и церемониала.
● Обучена верховой езде по-женски.
● С недавних пор полюбила вышивать.
● Весьма набожна.❜❜
— Подай мои сапоги для верховой езды, — Маления даже не поворачивает головы в сторону служанки, — я тебе это припомню, — уже близнеца предостерегает, — может... хоть Жозеф, как брат хороший, сопровождать меня не откажется, — голос полон пренебрежения, да лукавые глаза выдают, нет на девичьем сердце обиды, лишь желание сыграть в любимую игру последний лет. Попытаться братьев столкнуть лбами, заставить побороться за сестринское внимание.
Жестокая забава, но отрадная, ещё совсем недавно позволявшая позабыть о войне и интригах, хоть на краткое мгновение почувствовать себя центром мироздания.
— Сестрица, ты невыносима! — в глазах Микеллы смешинки пляшут, когда он, вырвав из рук служанки сапоги, перед сидящей сестрой на колени опускается, — но я правда сегодня не могу, — Маления чувствует, как взгляд чужой, слишком дерзкий для прислуги, спину прожигает, но даже плечами не ведёт. С нахальством чужим она как-нибудь потом разберётся. Сейчас же изящным движением туфли скидывает, чуть задрав подол босую ногу на колено брата ставит. От тренировочного меча пальцы Микелла давно огрубели, но он бережно касается сестринской щиколотки, сапог натягивает, проверяет всё застёжки.
То даже не ласка, так, братская забота и желание подразнить смущённую служанку, то ли Паситу, то ли Перлу. Но всё ровно тёплая нега по телу растекается, появляется желание глаза к потолку поднять, шумно выдохнуть. Но Маления не отводит от близнеца взгляда, смотрит на кудри енепослушные и губы растянутые в улыбке, славную ямочку на подбородке и руки ловкие...
На мгновение в братских движениях ей чудится что-то нервозное. В том, как он оглядываясь через плечо на дверь смотрит, но эти дурные мысли Маления гонит от себя. Микелла ещё совсем мальчишка, на щеках его едва пушок появляться начал, да такой слабый, что его наличие то и дело становится поводом для сестринских подтруниваний. Разве могут быть у него секреты от неё? От той с кем он утробу материнскую делил? От той к которой вскоре луна третий раз взывать начнёт, простыни багрянцем окропляя? Не от ребёнка более, но девушки, которой должно умело сердца мужские читать.
И Маления свято верит, она умело читает всех вокруг, ведь не зря зовётся сестрой четырёх братьев...
— У тебя точно всё хорошо, — отчего-то озорное «братец» в горле застревает, — Микелла? — Маления вперёд поддаётся и кончиками пальцев щёку юношескую оглаживает. Повторяет жест, который множество раз украдкой репетировала, желая обучиться материнской грации. Который раз за разом в семье своей видела. Ибо так матушка отца касалась, а после Антареса, так жена дяди Теренсио к нему тянется, да хорошенькие фрейлины к Рейесу...
— Всё хорошо, сестрица, будь спокойна, — закончив проверять застёжки Микелла порывисто на ноги вскакивает, — а вскоре всё действительно хорошо будет, — лёгким поцелуем касается её пальцев, лба, — но я правда спешу, — замирает на мгновение, — удачной прогулки и... попытайся не довести Жози до нервного припадка, — близнец ускользает быстрее, чем его задорный смех затихает в покоях. На мгновение у Малении появляется желание последовать за братом, узнать, что же за такое важное дело у него. Но между глупыми мальчишечьими тайнами и конной прогулкой она, как всегда, выбирает второе.
… и потому скачет, скачет на любимой гнедой лошадке вперёд, но разума не теряет, не пытается от охраны оторваться, нервы чужие пощекотав. Хотя знает, что могла бы, немногие кони могут сравниться в прыти с её Лучезарной, способной нестись, как ветер, прочь унося свою хозяйку от всякой опасности.
Но не этого желает бойкое сердце. Желает Маления лицо солнцу подставлять и любоваться небом чистым, мирным. Тихонько Мурлыкать полюбившуюся мелодию, да грезить, как однажды и про неё балладу сочинят. Может даже не одну, а сразу дюжину! Жаждет вплетать пальцы в мягкую гриву и облегчённо смеяться, наслаждаясь тем, с какой радостью нарушает клятву, которую сама себе дала в порыве детской ярости... ведь года два назад божилась, что стоит дядюшкам отвоевать дом, их семье возвратиться в замок, а ей уснуть в своей постели, как она больше никогда не сядет на лошадь. Лучезарную на волю отпустит, ведь больше не будет нужды убегать.
Боль пронзает внезапно, дух выбивает, но Маления не выпускает из рук поводьев. Вперёд всем телом поддаётся, лицом утыкается в гриву. Ей кажется, её ударили невидимой латной перчаткой, рёбра переломали и оттого сделать вдох ощущается невозможным. В глазах темно, а сердце более не в груди стучит, но в голове, заходясь в бешенном ритме. Не слышит обеспокоенных голосов, не ощущает чужих прикосновений, даже не помнит, как в своих покоях оказывается. Лишь чувствует холодную ткань, которой ей обтирают лицо, да босые ступни.
— Брат, — то не голос, воронье карканье, — где Кел? Где он?! — Маления в чужую руку вцепляется до боли, до полумесяцев на смуглой коже, — найдите его! — сама пытается встать, всякую помощь отвергая. С кровати на пол скатывается, но поднимается, из последних сил вцепляется в изголовье. Невыносимая боль больше не раздирает нутро, но всё ровно сжимает сердце. Девичьи ноги слабы, лоб покрыт испариной, но Малений пытается идти вперёд, отгоняя от себя дурноту. Идти туда, где дверь распахнута и пламя факелов пляшет на стенах. Туда, где источник людского гомона, криков, словно вновь на замок напали. Туда, где Микелла запропастился...
— Ой, госпожа моя, — дородная нянюшка влетает в покои, дорогу преграждая — горюшко-то какое случилось!
Маления не кричала, когда приходилось спасаться бегством. Ведь понимала, нужно беречь свой голос, что бы после младшим рассказывать успокаивающие сказки о прекрасных братьях-принцах, что вскоре обязательно победят злого короля.
Берегла свою одежду, особенно тёплый плащ, которым крошку Есению укрывала, когда та прижималась к сестре в поисках защиты.
Хранила чужое детство, а её сердце не уберегли.
Жизнь давно не баллада, но Маления скорбит, словно в любимых песнях. Воет и диким зверем бросается на всякого, кто к ней пытается подойти. Женские прикосновения, такие слабые, яростно отвергает, осыпает проклятиями. Пиалу с успокаивающим отваром под ноги себе бросает, расплёскивая кипяток. На своё пути сметает всё, шкатулки с украшениями и ценные пузырьки, бьёт зеркало и, кажется, острым гребнем чью-то щёку расцарапывает. Пряди волос со шпильками вырывает, разрывает на себе одежду, да ногтями кожу расцарапывает до красных полос. Ей кажется, полсердца у неё отрезали, отняв Микелла, но связь их крепкую, вечную, даже смерть разорвать не способна... и оттого ей, жизнелюбивой, до одури страшно, вдруг неразрывные узы и её начнут тянуть на ту сторону.
Малия продолжает тихо скулить от сердечной боли, даже когда её окончательно покидают силы. Когда покои превращаются в место побоища, а сама она сворачивает калачиком на холодном полу. Не обращая внимания на исцарапанные ладони, да обожжённые ступни, на которые налипли разбухшие травы, словно тина к утопленнице. Вовсе не реагирует, когда скрипит дверь и под чужими сапогами начинают хрустить осколки. Не противится, когда её на руки поднимают, прижимают к себе. Замирает, а после прижимается всем телом, наконец-то ощущая тепло. Ей кажется, нет места надёжнее, чем в коконе обхвативших её рук. От одеяла или камина нет столько тепла, как от чужого тела, словно пышущего жаром. Маления наконец расслабляется и измученная болью засыпает.
Уже не полу-женщина, но всё ещё ребёнок.
